|
Михайло Булгакович — Мастер и Маргарита
Майк Лебедев, Любитель Блондинок http://spartak.msk.ru Эпиграф – …Так хто ж ты есть, наконец, сынок? – Я – часть той силы, которую никто не любит, а нам наплевать. © Гете, «Фауст» Глава 1 «Никогда не покупайте неизвестных» Однажды поздним летом, в час небывало жаркого заката, когда сезон был в самом что ни на есть разгаре — в Москве, на трибуне одного из старейших стадионов, появились два гражданина. Первый из них, одетый в выгодную летнюю пару, был среднего роста, аккуратно и модно пострижен, а на хорошо выбритом лице его помещалась сверхъестественных размеров сигара. Второй — плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой бейсболке «барберри» — был на ковбойке, жеваных белых брюках и черных тапочках. Первый был не кто иной, как Михаил Леннорович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских условно футбольных организаций, сокращенно именуемой ОЛЛСолит, и президент толстого ПФК, а молодой спутник его — спортивный обозреватель-аналитик Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездумный. Попав в тень, едва даваемую козырьком ВИП-трибуны, спортивные деятели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Буфед». Да, следует отметить первую странность этого августовского вечера. Не только в буфете, но и на всём секторе не оказалось практически ни одного болельщика. Казалось бы — играл и неоднократный чемпион, и обладатель евротрофея, и признанный и уверенный, как взахлеб писала пресса, лидер отечественного футбола — а зрителей собралось меньше, чем за другой московский клуб иной раз скатается народу на выезд, пусть и не самый дальний. Мало кто пришел на игру, мало кто сел на скамейку, пустыми остались многие из секторов. — Дайте пива, — попросил Берлиоз, забыв, очевидно, что он находится на обычном буфете, а не привилегированном — Пива нет, — ответила женщина за стойкой и почему-то обиделась. — А что есть? — сиплым голосом осведомился Бездумный — Чай, только теплый, — сказала женщина, и перенесла пакетик в пластиковый стаканчик с остывшим кипятком — Ну давайте, давайте, давайте! Поюзанный пакетик дал выплеск мутного цвета, и в воздухе запахло солдатской столовой. Напившись, футбольным специалистам стало икаться (очевидно, где-то их только что помянули очередным добрым словом), затем, не расплатившись, они уселись на скамейку, лицом к полю. Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать не только с сектора, но и из футбола вообще, без оглядки. Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб шейным платком, подумал: «Что это со мной? Этого никогда не было... сердце шалит... я переутомился. Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск...» И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке дурацкая «шапка болельщика», клетчатый воздушный же кургузый пиджачок а-ля АлексанПетрович... Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая. Карьера Берлиоза в футболе складывалась так, что к необыкновенным явлениям типа «бесовщина» он не привык, ранее всё у него было расписано, заказано и проплачено тем или иным образом точно в срок. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..» Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо, словно надувная фигура на беговой дорожке, и при этом имитировал половой акт в извращенно-оральной форме. Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца. — Фу ты черт! — воскликнул Президент, — ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде «вижу» (с) было... он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала тревога, и руки дрожали. Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро: «Ну-с, итак...» — повел речь, прерванную питьем чая. Речь эта, как впоследствии узнали, шла о московском «Спартаке». Дело в том, что Президент заказал обозревателю в очередном номере популярной спортивной газеты большую антиспартаковскую статью. Эту статью Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею Президента нисколько не удовлетворил. Очертил Бездумный главное действующее лицо своей аналитики, то есть «Спартак», очень черными красками, и тем не менее, всю статью приходилось, по мнению Президента, переделывать заново. И вот теперь Президент читал обозревателю нечто вроде матчасти по «Спартаку», с тем чтобы подчеркнуть его основную ошибку. Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича — изобразительно ли обсирательная сила его таланта или слабое знание архивов — но ФКСМ в его изображении получился ну совершенно как уникальный, хотя и не привлекающий к себе внимание коллектив физической культуры. Берлиоз же хотел доказать журналисту, что главное не в том, плох или хорош так называемый «спартаковский стиль», и силён или слаб пресловутый «спартаковский дух», а в том, что никаких-то «игры» и «духа» нету вовсе, а все достижения «Спартака» как в России, так и в Европе — если и не миф, то всего лишь случайное стечение обстоятельств, обусловленное слабой конкуренцией и спадами в игре соперников. Надо заметить, что Президент был человеком подкованным и очень умело указывал в своей речи на древних аналитиков, на знаменитого нападающего Севидова, на блестяще образованного Ловчева, никогда ни добрым словом не упомянувших того же Бескова, не говоря уж о Романцеве. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Леннорович сообщил журналисту, между прочим, и о том, что те полуфиналы Кубков, где ФКСМу противостоял «Марсель» с Папеном и Уоддлом и «Интер» с молодым Рональдо (а не дубль «Пармы» во главе с глухим Лукой Бучи — прим.авт.) — есть не что иное, как поддельная позднейшая вставка. Аналитик, для которого всё, сообщаемое Президентом, являлось новостью, внимательно слушал Михаила Ленноровича и лишь изредка икал, шёпотом ругая «сухой закон» на территории спортивных сооружений. — Нет ни одного чемпионата из Топ-5, — говорил Берлиоз, — в котором бы не произвелась на свет какая-нибудь псевдо-«народная команда», то есть такая, болеют за которую не только по месту её прописки и не по указанию сверху. И русские, не выдумав ничего нового, точно так же изобрели свою якобы «народную команду», которая на самом деле народной никогда не была, а была самой что ни на есть обыкновенной, как все. Вот на этом-то и нужно сделать главный упор... Высокий тенор Берлиоза разносился по полупустому сектору, и по мере того, как Михаил Леннорович забирался в такие аналитические дебри, в которые может забираться, не рискуя нарваться на игнор и бан, лишь очень продвинутый суппортер — журналист узнавал все больше и больше интересного и полезного и про «мясо всё купило», и про «собрал все сливки постсоветского футбола», и про «слабость первых российских чемпионатов». И вот как раз в то время, когда Михаил Леннорович рассказывал аналитику про «футбол юрского периода» и о том, как поклонялись ему некоторые недалекие болельщики, не желавшие принимать новомодные «требования современного футбола» — на секторе появился еще один человек... Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием так называемой «спартаковской игры». Сличение их не может не вызвать степени «крайнего изумления». Так, с одной стороны сообщалось, что «спартаковская игра» была исключительно стоячей, и в мелкий, по причине неумения дать более длинный, пас через центр. Во второй — что игра строилась через импровизацию, стеночки и забегания, но вся импровизация сводилась исключительно к «Не знаешь кому дать — дай Гаврилову», стеночки придумали в «Аяксе», а забегания — у Лобановского. Третьи лаконично сообщали, что никаких особых примет у «спартаковской игры» вообще не было. Приходится признать, что ни одна из этих версий никуда не годится... — Ты, Иван, — продолжал Берлиоз, — очень хорошо и сатирически описал, например, девять их чемпионств и три полуфинала, но соль-то в том, что и первыми чемпионами они не были, и в полуфиналы и даже в финалы выходили и до них, и в Лигу Чемпионов тоже не они первые попали, коротко же говоря, что все эти чемпионства и полуфиналы на самом деле ничего не стоят, и необходимо, чтобы ты, вместо чтоб описывать полуфинал с «Интером» и Рональдо — опроверг нелепые слухи о его тогдашнем уровне. А то выходит по-твоему, что они действительно чего-то в Европе добились! Тут Бездумный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего пернул мозгом еще мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к специалистам. Те поглядели на него удивленно. — Извините меня, пожалуйста, — заговорил подошедший с падонским акцентом, — что я, не будучи в Клубах «Кому за 100», «500 выездов» и «10 000 мессаг», позволяю себе... но предмет вашей околофутбольной беседы настолько интересен... «Инсайдер?» — подумал Бездумный «Из Генпрокуратуры по депутатскому запросу?» — подумал Берлиоз — Если я не ослышался, Вы изволили говорить, что Мясо никаких успехов нигде не добилось? — спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой горящий красно-белым огнём левый глаз — Нет, Вы не ослышались, — учтиво ответил Берлиоз, — именно это я и говорил — Ах, как интересно! — воскликнул иностранец, и, повернувшись к Бездумному, продолжил, — А Вы соглашались с Вашим собеседником? — Беспесды, — подтвердил Бездумный, любя выражаться вычурно и фигурально — Изумительно! — воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: — Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и верите в команду? — он сделал испуганные глаза и прибавил: — Клянусь, я никому не скажу. — Да, мы верим в команду, — чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. — Но об этом сейчас можно говорить совершенно свободно. Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства: — Вы армейцы?! — Да, мы — армейцы, — улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездумный подумал, рассердившись: «Вот прицепился, заграничный гуус!» — Ох, какая прелесть! — вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого специалиста. — В нашей стране боление за центральный спортивный клуб армии уже давно никого не удивляет, — дипломатически вежливо сказал Берлиоз, — Большинство нашей болельщицкой массы благодаря поддержке на самом высоком государственном уровне уже давно перестало верить сказкам о непобедимости «Спартака» и активно и сознательно переходит под красно-синие знамена Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному президенту краба, произнеся при этом слова: — Позвольте Вас поблагодарить от всей души! — За что это Вы его благодарите? — заморгав, осведомился Бездумный. — За очень важное сведение, которое мне, как выездюку, чрезвычайно интересно, — многозначительно подняв палец, пояснил заграничный мутик. Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по армейцу. — Но, позвольте вас спросить, — после тревожного раздумья спросил заграничный гость, — как же быть с их чемпионствами, коих, как известно, только в российской истории существует ровно девять? — Увы! — с сожалением ответил Берлиоз, — ни одно из этих чемпионств ничего не стоит, и прогрессивная футбольная общественность давно сдала их в архив. Ведь согласитесь, что в области чистой статистики никакого доказательства величия мяса быть не может. — Браво! — вскричал иностранец, — бис! Вы полностью повторили мысль беспокойного товарища Мутко по этому поводу. Но вот курьез: той осенью (2001г. — прим.авт.) в «Лужниках» он так принизил все пять подряд чемпионств, что затем, как бы в насмешку над самим собою, тут же получил шестое в матче с его собственным клубом! — То золото, — тонко улыбнувшись, возразил образованный президент, — также неубедительно. — На следующий год в Европе просто посмеялись над этим чемпионством — Взять бы этого Мутка, да за такие чемпионства сезона на три в Первую лигу! — совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич. — Иван! — сконфузившись, шепнул Берлиоз. Но предложение отправить мешков в первую лигу не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг. — Именно, именно, — закричал он, — им там самое место! Ведь говорил я ему тогда на исполкоме ФИФА: «Вы, Виталий Леонтьич, воля ваша, что-то нескладное придумали! "Зенит — суперклуп", может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут». Берлиоз выпучил глаза. «На исполкоме ФИФА?.. Мутко?.. Что это он плетет?» — подумал он. — Но, — продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к журналисту, — надобности отправлять бамжей в первую лигу нет по той причине, что они уже с лишком двадцать лет пребывают от золота в местах значительно более отдаленных, чем даже первая лига, и извлечь их оттуда никоим образом нельзя, даже Газпромом, уверяю вас! — А жаль! — отозвался задира-аналитик. — И мне жаль! — подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал: — Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели признанного лидера нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью футбольной и всем вообще распорядком в чемпионате? — Сами футбольные клубы и управляют, — поспешил сердито ответить Бездумный на этот, признаться, не очень ясный вопрос. — Виноват, — мягко отозвался неизвестный, — для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь репутацию с некоторого, хоть сколько-нибудь приличного срока. Позвольте же вас спросить, как же могут управлять клубы, если они и в Высшей лиге-то иной раз удержаться не могли, и кто поручится, что удержатся в дальнейшем, хотя бы в ближайшие двадцать сезонов? И в самом деле, — тут неизвестный повернулся к Берлиозу, — вообразите, что Вы, например, начинаете управлять, распоряжаться и своим, и другими клубами, судьями, КДК, календарем, вообще, так сказать, входите во вкус, и вдруг у Вас... кхе... кхе... — тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о том, что с Президентом неминуемо случится какое-нибудь «кхе-кхе» (ну там, типа «фэйр-плэя» какого, иностранного арбитра или депутатской проверки — прим.авт.) доставила ему удовольствие, — да, фэйр-плэй, — жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, — и вот Ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Прихлебатели, подпёздыши и «помощники по жизни» разом куда-то исчезают, Вы, чуя неладное, бросаетесь к верным корефанам типа Петракова и Павлова, затем в прессу, а бывает, и прямо на телевидение. Как первое и второе, так и третье — совершенно бессмысленно, Вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал себя уверенным и признанным лидером — оказывается вдруг стоящим навылет безнадежно, и окружающие, понимая, что толку от сабжа нет более никакого, сжигают его безжалостной борьбе за выживание. А бывает и еще хуже: только что человек возьмет одну евровазу и, возгордившись, намерится на вторую, — тут иностранец прищурился на Берлиоза, — пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет да и попадет под 0:6! Неужели Вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? — и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком. Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про привлечение иностранных арбитров, и про свежий итальянский пример борьбы с коррупцией в футболе, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. «Надо будет ему возразить так, — решил Берлиоз, — да, вечных чемпионов не бывает, никто против этого и не спорит. А дело в том, что...» Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец: — Да, вечных чемпионов не бывает, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что они иногда не вечны внезапно, вот в чем фокус! И вообще никто не может сказать, как они будут завершать текущий сезон... «Какая-то нелепая постановка вопроса...» — помыслил Берлиоз и возразил: — Ну, здесь уж есть преувеличение. Завершение этого сезона мне известно более или менее точно. Само собой разумеется, что если на последней минуте нам не поставят точку... — Точку ни с того ни с сего, — внушительно перебил неизвестный, — никому и никогда на последней минуте не ставят. В частности же, уверяю Вас, вам она ни в коем случае не угрожает. Вы закончите с футболом иначе. — Может быть, Вы знаете, как именно? — с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор, — и скажете мне? — Охотно, — отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему деревянный костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: «Раз, два... девятого дерби... с Лучом последний тур на выезде... шесть очков от Томи... вечер...» — и громко и радостно объявил: — Вам оторвут яйца!!! Бездумный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись: — А кто именно? Враги? Конкуренты?.. Завистники? — Нет, — ответил собеседник, — свои же и оторвут. — Гм... — промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, — ну, это, извините, маловероятно. — Прошу и меня извинить, — ответил иностранец, — но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, как вы будете завершать текущий сезон, если это не секрет? — Секрета нет. Сначала мы завоюем очередное золото в России, затем выйдем из группы в Лиге Чемпионов, а потом в январе, в Кремлевском дворце пройдет чествование ОЛЛСолита, с Ястржембским, министром Ивановым и группой «Руки вверх!», и я буду на нём председательствовать — Нет, этого быть никак не может, — твердо возразил иностранец. — Это почему? — Потому, — ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, уже начинали разгораться мачты освещения, — потому что уже купили. И не только купили, но даже уже и развели. И в сезоне этом будет еще интересная история... Так что заседание не состоится. Тут, как вполне понятно, на секторе наступило молчание. Опять крайне удивились и Президент, и обозреватель, а незнакомец поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал: — Имейте в виду, что мы — Спартак, а вы — гавно. — Видите ли, профессор, — принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, — мы уважаем ваши большие знания и ваши источники, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения, что, дескать, «сам — пидорас». — А не надо никаких точек зрения! — ответил странный профессор, — просто гавно, и больше ничего. — Но требуется же какое-нибудь доказательство... — начал Берлиоз. — И доказательств никаких не требуется, — ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: — Всё пгосто... Глава 2 «Дело было в ПОдвале» (от Любителя Блондинок) ...Старинный многоэтажный дом желтого цвета помещался на Садовом кольце в глубине чахлого сада, отделенного от тротуара кольца резною чугунною решеткой. Небольшая площадка перед банком была заасфальтирована, и в зимнее время на ней возвышался сугроб с лопатой, а в летнее время она превращалась в великолепнейшее отделение летнего ресторана под парусиновым тентом. Дом назывался «Подвал» на том основании, что в нем и действительно размещался Подвал. Всякий посетитель, если он, конечно, был не вовсе тупицей, попав в Подвал, сразу же соображал, насколько хорошо живется и болеется счастливцам — обладателям «золотых» и «серебряных» карточек, и черная зависть начинала немедленно терзать его. И немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении суппортерским талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать овладеть членским ПОдвальским билетом, серым, пахнущим дорогой краской, с золотой кабаньей головой — известным всей болельщицкой Москве билетом. Кто скажет что-нибудь в защиту зависти? Это чувство дрянной категории, но все же надо войти и в положение посетителя. Ведь то, что он видел в общем зале, было не все и далеко еще не все. Весь нижний этаж дома был занят Подвалом, и каким Подвалом! По справедливости он считался самым лучшим не только в Москве, но и даже в Лондоне, Барселоне, Риме и Мадриде. И не только потому, что размещался он в двух больших залах со сводчатыми потолками, расписанными лиловыми сосущими лошадьми с гривами, как у Сергей Ивановича, не только потому, что на каждом столике помещалась лампа, накрытая шалью из числа «шести шалей», не только потому, что туда не мог проникнуть первый попавшийся болела с улицы, если он, конечно, не пердяевец, а еще и потому, что качеством своей провизии Подвал бил любой ресторан в Москве, как хотел, и что эту провизию отпускали по самой сходной, отнюдь не обременительной цене. Поэтому нет ничего удивительного в таком хотя бы разговоре, который однажды слышал автор этих правдивейших строк у чугунной решетки Подвала: — Ты где сегодня ужинаешь, Дмитрий Валерьяныч? — Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой Олег Владимирыч! Герцын шепнул мне сегодня, что будут порционные судачки а натюрель. Виртуозная штука! -Умеешь ты жить, Валерьяныч! — со вздохом отвечал Владимирыч румяногубому гиганту «Клуб за сто», золотистоволосому, пышнощекому Дмитрию — знаменитому литературному, теле-, радио- и интернет критику и аналитику, а с недавних пор — еще и звезде утренних шоу в прямом эфире. — Никакого уменья особенного у меня нету, — возражал Дмитрий, — а есть обыкновенное желание жить и выезжать по-человечески. Ты хочешь сказать, Олег, что судачки можно встретить и у «Иважги», и в «Корчме». Но в «Корчме» порция судачков стоит тринадцать рублей пятнадцать копеек, а у нас — пять пятьдесят! Кроме того, в «Корчме» судачки третьедневочные, и, кроме того, еще у тебя нет гарантии, что ты не получишь в «Корчме» виноградной кистью по морде от Художника, или от первого попавшегося карлана, ворвавшегося после «стрелы». Нет, я категорически против «Корчмы», — гремел на всё Садовое гастроном Валерьяныч — Не уговаривай меня, Владимирыч! — Я не уговариваю тебя, Валерьяныч, — пищал Владимирыч. — Дома можно поужинать. — Слуга покорный, — трубил Валерьяныч, — что можно «поужинать» дома, кроме как «ешь, не пизди»? Бугаааа! Оревуар, и бон суар, Владимирыч! — и, напевая, Валерьяныч устремлялся к дальнему, «карточному» залу. Эх-хо-хо... Да, было, было!.. Помнят московские ветераны знаменитый Подвал! Но довольно, мы отвлекаемся, читатель! За мной! * * * * И вдруг за столиком вспорхнуло слово: «Проиграли!!» Вдруг джаз развалился и затих, как будто кто-то хлопнул по нему кулаком. «Что, что, что, что?!!» — «Проиграли!!!». И пошли вскакивать, пошли вскакивать. Да, взметнулась волна горя при страшном известии о проигрыше. Кто-то суетился, кричал, что необходимо сейчас же, тут же, не сходя с места, составить какую-то коллективную открытую телеграмму и немедленно послать ее. Но какую телеграмму, спросим мы, и куда? И зачем ее посылать? В самом деле, куда? И на что нужна какая бы то ни было телеграмма тому, чей расплющенный затылок сдавлен сейчас в резиновых руках тренера, чью шею сейчас колет кривыми иглами профессор со странным именем Лю? Проиграли они, и не нужна им никакая телеграмма. Все кончено, не будем больше загружать телеграф. Да, проиграли... Но мы-то ведь живы! Да, взметнулась волна горя, но подержалась, подержалась и стала спадать, и кой-кто уже вернулся к своему столику и — сперва украдкой, а потом и в открытую — выпил водочки и закусил. В самом деле, не пропадать же куриным котлетам де-воляй? Чем мы Команде поможем? Тем, что голодными останемся? Да ведь мы-то живы! Натурально, гитару закрыли на ключ, гитарист разошелся, несколько журналистов уехали в свои редакции писать отчёты. Стало известно, что приехал со стадиона Желдыбин. Он поместился в кабинете наверху, и тут же прокатился слух, что он и будет объяснять почему Шавло — не уровень Спартака. Желдыбин вызвал к себе с Книги всех двенадцать известнейших интернет-аналитиков, и на срочно начавшемся в кабинете селекторе приступили к обсуждению неотложных вопросов: об убранстве нового стадиона, о перевозе команды из Лужников в этот стадион, об открытии доступа в него и о прочем столь же важном А Подвал зажил своей обычной ночной жизнью и жил бы ею до закрытия, то есть до семи часов утра, если бы не произошло нечто, уже совершенно из ряду вон выходящее и поразившее подвальных сидельцев гораздо больнее, чем известие о проигрыше. Первыми заволновались хачи, дежурившие у ворот подвальского дома. Слышно было, как один из них, приподнявшись на козлах своей ржавой «пятерки» прокричал: «Тю, ара! Ти толька пагляды!» Вслед за тем, откуда ни возьмись, у чугунной решетки вспыхнул огонечек и стал приближаться к веранде. Сидящие за столиками стали приподниматься и всматриваться и увидели, что вместе с огонечком шествует к ресторану белое привидение. Когда оно приблизилось к самому Общему залу, все как закостенели за столиками с кусками стерлядки на вилках и вытаращив глаза. Похмелье Андрэ, вышедший в этот момент из-за стойки во двор, чтобы покурить, затоптал папиросу и двинулся было к привидению с явной целью преградить ему доступ в Подвал, но почему-то не сделал этого и остановился, глуповато улыбаясь. И привидение, пройдя лестницу, беспрепятственно вступило в общий зал. Тут все увидели, что это — никакое не привидение, а М.Лебедев — известнейший писатель и бессменный обладатель Золотого пера. Он был бос, на разодранной красно-синей толстовке, к коей на груди английской булавкой была приколота бумажная фотография со стершимся изображением известного усатого тренера, и на полосатых белых-синих кальсонах. В руке Михаил Михайлович нес зажженный венчальный файер. Правая щека Михаила Михайловича была свежеизодрана. Трудно даже измерить глубину молчания, воцарившегося в зале. Видно было, как у одного из посетителей эль течет из покосившейся набок пинты на пол. Золотое Перо поднял файер над головой и громко сказал: «Здорово, дгуги!» После чего заглянул под ближайший столик и воскликнул тоскливо: — Нет, его здесь нет! Послышались два голоса. Бас сказал безжалостно: «Готово дело. Всё пгосто — белая гогячка» А второй, женский, испуганный, произнес слова: «Как же милиция-то пропустила его по улицам в таком виде?» Это Михаил Михайлович услыхал и отозвался: — Дважды хотели задержать, в Скатертном и здесь, на Бронной, да я махнул через забор и, видите, щеку изорвал!- Тут Михаил Михайлович поднял файер и вскричал: — Братья по Книге! (осипший голос его окреп и стал горячей) слушайте меня все! ОН появился! Ловите же его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед! — Что? Что? Что он сказал? Кто появился?- понеслись голоса со всех сторон. — Консультант!- ответил Михаил, — и этот консультант сейчас убил на стадионе нашу команду. Здесь из внутреннего зала повалил в общий народ, вокруг михайлова огня сдвинулась толпа. — Виноват, виноват, скажите точнее, — послышался над ухом Михаила тихий и вежливый голос, — скажите, как это убил? Кто убил? — Иностранный консультант, профессор и шпион!- озираясь, отозвался Михаил. — А как его фамилия? — тихо спросили на ухо. — То-то фамилия! — в тоске крикнул Михаил, — кабы я знал фамилию! Не разглядел я фамилию на программке... Помню только первую букву «ве-ве», На «ве» фамилия! Какая же это фамилия на ве-ве? — схватившись рукою за лоб, сам у себя спросил Михаил и вдруг забормотал: — Ве, ве, ве! Ва... Во... Вашнер? Вагнер? Карвалью? Вингер? Винер? Венгер?- Волосы на голове Михаила стали ездить от напряжения. — Моуриньо?- жалостно выкрикнула какая-то женщина, видно, чья-то новая подруга, бывшая в По впервые и желавшая козырнуть свежеприобретенными знаниями. Михаил рассердился. — Дура! — прокричал он, ища глазами крикнувшую.- Причем здесь Моуриньо? Моуриньо ни в чем не виноват! Во, во... Нет! Так не вспомню! Ну вот что, граждане: звоните сейчас в милицию, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами, голландца ловить. Да не забудьте сказать, что с ним еще двое: какой-то жирный, щекастый... Хомячков душил... И кот черный, шпротный. А я пока что обыщу Подвал... Я чую, что он здесь! Михаил впал в беспокойство, растолкал окружающих, начал размахивать файером, заливая себя искрами, и заглядывать под столы. Тут послышалось слово: «Дохтура!»- И чье-то ласковое бородатое лицо, появилось перед Михаилом — Товарищ Лебедев, — заговорило это лицо елейным голосом, — успокойтесь! Вы расстроены проигрышем всеми нами любимой народной команды Спартак Москва ... Нет, просто Спартака. Мы все это прекрасно понимаем. Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят вас в подсобку, и там Вы забудетесь... — Ты, — оскалившись, перебил Михаил, — понимаешь ли, что надо поймать тренера? А ты лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин! — Товарищ Лебедев, помилуйте, — ответило лицо, краснея сквозь бороду, пятясь и уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело. — Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую, — с тихой ненавистью сказал Михаил Михайлович. Судорога исказила его лицо, он быстро переложил файер из правой руки в левую, широко размахнулся и ударил участливое бородатое лицо по уху. Тут догадались броситься на Михаила — и бросились. Файер погас, и очки, соскочившие с лица, были мгновенно растоптаны. Михаил испустил страшный боевой слоан, слышный к общему соблазну, даже на Садовом, и начал защищаться. Зазвенела падающая со столов посуда, закричали женщины. Пока хулз вязали перо полотенцами, в раздевалке шел разговор между командиром Подвала и Сомелье. — Ты видел, что он на подштанниках?- холодно спрашивал Герцын. — Да ведь, Анатолий Яклич, — труся, отвечал сомелье, — как же я могу их не допустить, ежели они — Золотое Перо? — Ты видел, что он на красно-синих цветах?- повторял Герцын. — Помилуйте, АнатольЯклич, — багровея, говорил сомелье, — что же я могу поделать? Я сам понимаю, в общем зале и дамы сидят. — Дамы здесь ни при чем, дамам это все равно, — отвечал АнатольЯклич, буквально сжигая сомелье глазами, — а это милиции не все равно! Человек на красно-синих цветах может следовать по улицам Москвы только в одном случае: если он идет в сопровождении милиции, и только в одно место — в сумасшедший дом!!! А ты, если сомелье, должен знать, что увидев такого человека, ты должен, не медля ни секунды, начинать свистеть. Ты слышишь? Ополоумевший сомелье услыхал из общего зала уханье, бой посуды и женские крики. — Ну что с тобой, стёпа, сделать за это?- спросил Герцын Кожа на лице сомелье приняла тифозный оттенок, а глаза помертвели. Ему померещилось, что черные волосы, теперь причесанные на пробор, покрылись огненным шелком. Исчезли пластрон и фрак, и за ременным поясом возникла ручка пистолета. Похмелье представил себя повешенным на секторе, под табло вместо баннера. Своими глазами увидел он свой собственный высунутый язык и безжизненную голову, упавшую на плечо, и даже услыхал возглас ОУКБ. Колени сомелье подогнулись. Но тут АнатолийЯклич сжалился над ним и погасил свой острый взор. — Смотри, Андрэ! Это в последний раз. Нам таких сомельёв в Подвале и даром не надо. Ты в церковь сторожем поступи. Проговорив это, Герцын скомандовал точно, ясно, быстро: Серёгу с кухни!. Бака! Протокол. Машину. В психиатрическую. И добавил: — свисти! Через четверть часа чрезвычайно пораженная публика не только в Подвале, но и на самом Садовом и в окнах клуба «О..с», выходящих на Подвал, видела, как из чугунных ворот Подвала Сергей с кухни, похмелье, какой-то приблудный мусор, Бак и поэт Птицын выносили спеленатого, как «Йеллоумэн», молодого человека, который, заливаясь слезами, плевался, норовя попасть именно в Птицына, давился слезами и кричал: — Свиньи! Шофер грузовой «четверки» со злым лицом заводил мотор. Рядом лихач Петька горячил своё новое авто, бил его по капоту сиреневыми вожжами, кричал: «А вот на Беговой! Я возил в психическую!» Кругом гудела толпа, обсуждая невиданное происшествие, словом, был гадкий, гнусный, соблазнительный, свинский скандал, который кончился лишь тогда, когда «четверка» унесла на себе от ворот Подвала несчастного Михаила Михайловича, сомелье Андрэ, повара Серёгу и поэта Птицына... Глава 3 «Нехорошая команда» Если бы в следующее утро Жене Лиходееву сказали бы так: «Женя! Тебе оторвут яйца, если ты сию же секунду не начнешь играть по правилам!» — он ответил бы томным, прокуренным голосом: «Отрывайте. Делайте со мною что хотите, но играть честно я не буду». Не то что играть — ему казалось, что они даже не смогут честно выйти на поле, потому что, как только они это сделают — их сразу обманут, их надурит судья с монеткой и стартовым ударом, им достанутся ворота «против солнца», а во втором тайме солнце спрячется за тучами, но еще до перерыва сверкнет молнией вражеский хет-трик, и их команду разнесет на куски. В голове тяжелым колоколом гудел голос диктора Валентинова: «Четвертый мяч в ворота каманды цээска забил...», между глазными яблоками и закрытыми веками скакал уродливый мяч с лужниковского табло, сопровождающий взятие ворот, и в довершение всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта связана со звуками, доносящимися из собственного сектора поддержки. Женя старался что-то припомнить, но припоминалось только одно — что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял с «лопатником» и пытался поцеловать какого-то тренера, причем обещал ему, что в следующем туре непременно приедет к нему в гости, после чего у тренера решатся какие-то проблемы с задолженностью перед игроками по зарплате. Тренер от этого упорно отказывался, говоря: «Нет, мы с вами в следующем туре не играем!», а Женя упорно стоял на своем: «Нет, мы приедем, и все проблемы решим!» Ни какой это был тренер, ни какой сейчас тур и даже круг — Женя решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять, на каком месте его собственная команда сейчас находится. Он постарался выяснить хотя бы результат последнего матча и для этого разлепил страницы популярного спортивного издания. В «подвале» тускло отсвечивала турнирная таблица. Женя наконец-то понял, что сидит он в своем собственном рабочем кабинете. Тут ему так ударило в голову, что он закрыл глаза и застонал. Объяснимся: Женя Лиходеев, президент пфк ВЦРФ, очнулся утром у себя в том самом клубе, в котором рулил напополам с Валерой-Победителем, в большом стеклянном офисе, что помещался в бывших царских конюшнях. Надо сказать, что клуб этот — ВЦРФ — давно уже пользовался если не плохой, то во всяком случае странной репутацией. Еще лет десять тому назад владельцем его был некий полковник, пятидесятилетний почтенный и очень деловой человек, который половину спортсооружений сдавал под офисы, половину — под вещевой рынок, и в общем и целом до футбола там никому не было особого дела. Но вот некоторое время назад в клубе начались необъяснимые вещи: хозяева и владельцы его стали бесследно исчезать. Сначала исчез Полковник, а на смену ему пришли загадочные и туманные чечены, которые объяснили, что Полковник исчез в связи с переходом другую работу и нецелевым использованием фондов и средств, но что самое удивительное — вслед за полковником по тем же причинам исчезли и сами чечены! Популярный спортивный журналист, а откровеннее сказать — любитель «жареных» фактов и дешевых сенсаций — тот так сразу и объяснил расстроенным болельщикам, что он прекрасно знает, куда и почему делись и полковник, и чечены, да только к ночи не хочет говорить. И что вообще, всё это полная хуйня. Ну, а хуйне в команде, как известно, стоит только начаться, а там уж ее ничем не остановить. Мало того, что стали исчезать хозяева — стали исчезать старые игроки, а потом и появляться новые. Причем не только в самом клубе. Так, перед одним из московских дерби из состава соперника загадочным образом исчезли сразу два ведущих полузащитника, что дало возможность команде ВЦРФ прервать свою прославленную восьмилетнюю «сухую» серию, и это немножко успокоило его встревоженных поклонников. Творилась бесовщина с судьями: некоторые арбитры неизвестно откуда появлялись вообще всего на одну игру, а затем растворялись в бесконечности. Вслед за чем у многих других команд стали пропадать непосредственно очки из таблицы, а у ВЦРФ — неожиданно появляться. Об исчезнувших владельцах, игроках, судьях и очках и о проклятой команде долго рассказывали в Интернете всякие легенды, вроде того, что при чеченах половина денег, собранных на билетах и атрибутике, вообще сразу шла на поддержку мирового терроризма... ну, чего не знаем, за то не ручаемся. Как бы то ни было, команда проболталась по первой лиге и «болоту» высшей бог знает сколько времени, пока в нее не вселились — Женя Лиходеев и тот самый Валера-Победитель. Совершенно естественно, что как только они попали в окаянную команду, у них тоже началось черт знает что. Сначала среди короткостриженных и сплошь военнообязанных спортсменов появились натурально обезьяноподобные игроки, слыхом не слыхивавшие даже о команде «равняйсь!» и не знающие, с какой ноги начинается строевой шаг. Затем в течение одного сезона исчезли последние футболисты с признаками головного мозга на лице. Но эти хоть не бесследно. Про Ярошика рассказывали, будто его видели в Англии, сначала даже на скамейке «Челси-шит», а потом на скамейке другого «шит», уже менее известного. А Сирожа Семак якобы обнаружился в «Пари-Сен-Жермен», где, как болтали, директор ВЦРФ, используя свои бесчисленные знакомства, ухитрился добыть ему место в «основе», но с одним условием, чтобы духу его больше не было в прославленном армейском коллективе... Итак, Женя застонал. Он хотел позвать доктора Катулина и потребовать у него «волшебного компоту», но все-таки сумел сообразить, что доктора Катулина в клубе больше нету, он вместе со своим «компотом» был откомандирован в расположение конкурирующей команды. Попытался позвать на помощь главного тренера и дважды простонал: «Валера... Валера...», но, как сами понимаете, другого ответа, кроме «сам пидорас» не получил. В клубе стояла полнейшая тишина. Пошевелив пальцами ног, Женя догадался, что сидит в носках, трясущейся рукой провел по предплечью, дабы определить, появилась ли там уже звездочка за пять чемпионств, и не определил. Наконец, видя, что он брошен и одинок, что некому ему помочь, решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило. Тут рядом с зеркалом он увидел неизвестного человека, одетого в черное и в черном берете. Женя выпрямился за столом и сколько мог вытаращил налитые кровью глаза на неизвестного. Молчание нарушил сам неизвестный, произнеся низким голосом и с иностранным акцентом: — Доброе утро, симпатичнейший управляющий Евгений Богданович! Произошла пауза, после которой, сделав над собой страшнейшее усилие, Женя выговорил: — Что Вам угодно? — Одиннадцать туров до окончания Первенства! — воскликнул незнакомец, — А между тем, дабы исключить всякие казусы на финише (типа просранного «золотого матча»-2002 или ничьей с мусарней осенью-2004 — прим.ред.), всё должно быть решено не менее, чем за десять туров до конца! Женя нащупал кое-какие материалы в папке на столе и шепнул: — Извините... Напомните, пожалуйста, из какого Вы клуба... — Как? Вы даже это забыли? — тут неизвестный улыбнулся — Простите, — прохрипел Женя, чувствуя, что околофутбольные игрища дарят его новым симптомом: ему показалось, что пол в кабинете ушел куда-то, и что сию минуту он головой вниз полетит к чертовой матери в преисподнюю, гореть в аду. — Дорогой Евгений Богданович, — заговорил посетитель, проницательно улыбаясь, — ни Валера, ни «волшебный компот» Вам уже не помогут. Следуйте старому мудрому футбольному правилу: не забиваешь ты — забивают на тебя. Единственно, что сейчас вернет Вас к привычной жизни лидера отечественного футбола — это пара выездных побед под хорошую прессу. Женя был хитрым и, как не был болен, сообразил, что раз уж его взяли в таком виде, надо признаваться во всем. — Откровенно сказать... — начал он, с трудом ворочая языком сигару, — в начале чемпионата мы немножко... — Ни слова больше! — ответил визитер и отъехал с креслом в сторону. Женя, тараща глаза, увидел уже набранный и сверстанный отчет о будущем матче собственной команды, о матче, которому еще только предстояло быть! Там было всё: и описание опасных моментов и острых эпизодов, и их поминутная раскадровка, и схемы, куда и где стоять защитникам соперника при атаках игроков ВЦРФ. Особенно поразил Женю тот факт, что в отчетах было заранее особенно подчеркнуто: матч прошел в честной, бескомпромиссной борьбе и что никаких признаков или свидетельств предварительного сговора нет и быть не может. Сработано было, одним словом, чисто, умело. Незнакомец не дал Жениному удивлению развиться до степени болезненной и ловко приписал ему три очка в таблице. — А Вы? — пискнул Женя — Благодарствуйте, мы не «расписываем» никогда, — ответил незнакомец и приписал Жене еще три. И вот проклятая «зелень» перед глазами стала рассеиваться, стали выговариваться слова, и главное, Женя кое-что припомнил. Именно, что дело было на Лужнецкой, в Спорткомитете, у председателя Мутко. Припомнилось даже, как нанимали этого Мутко, был еще при этом какой-то агент, не агент... с каким-то контрактом в портфеле. Да, да, точно, это было в РФС! Вот только тренер, которого Женя хотел поцеловать и проблемы которого решить, остался неразъясненным... черт его знает, кто он. Кажется, из Сибири, а может, с Дальнего Востока. Прошедший тур, таким образом, помаленьку высветлялся, но Женю сейчас в гораздо большей степени волновал тур грядущий и, в частности, появление в офисе неизвестного, да еще сразу с шестью очками за одну игру. Вот что недурно было бы разъяснить! — Ну, что же, теперь Вы, я надеюсь, вспомнили, из какого я Клуба? Но Женя только стыдливо улыбнулся и развел руками. — Однако! Я чувствую, что после «зарядки» соперника Вы на всякий случай зарядили еще и судью? Помилуйте, да разве это можно делать! — Я хочу Вас попросить, чтобы это осталось между нами! — заискивающе сказал Женя. — О, конечно, конечно! Но за Мутко я, само собой, ручаться не могу — А Вы разве знаете Мутко? — Вчера в кабинете видел этого индивидуума мельком, но достаточно одного беглого взгляда на его лицо, чтобы понять, что он — сволочь, склочник, приспособленец и подхалим «Совершенно верно!» — подумал Женя, пораженный таким верным, точным и кратким определением Председателя Мутко. Да, тёмное прошлое лепилось из кусочков, но все-таки тревога не покидала директора ВЦРФ, потому что где-то в центре его все-таки зияла огромная черная дыра. Вот этого самого незнакомца в берете, воля ваша, Женя в своем прошлом никак не припоминал. — Профессор чёрной футбольной магии Воланд, — веско сказал визитёр (Жене послышалось «голанд»... еще один, подумал он) и рассказал всё по порядку. ...Тем летом Женя приехал в Москву и незамедлительно явился в один футбольный клуб, где и предложил сделать его бессменным чемпионом. В том клубе Женю послали с порога, так как и без его услуг являлись бессменными чемпионами. Тогда Женя пришел с тем же самым вопросом в ВЦРФ, где его предложение приняли с распростертыми объятиями. Женя позвонил в РФС и моментик этот согласовал (Женя побледнел и заморгал глазами), подписал абонемент на пять чемпионств (Женя открыл рот), условился, что к нему будут приходить для уточнения деталей за десять туров до конца... вот Воланд и пришел! — Позвольте с Вами рассчитаться... — проскулил Женя и стал искать лопатник — О, какой вздор! — воскликнул профессор и слушать ничего больше не захотел Итак, с шестью очками стало понятно, и всё же на Женю было жалко взглянуть: он решительно ничего не помнил об «абонементе» и, хоть убейте, не видел сроду этого «Голланда». Да, Мутко был... а Воланда не было — Разрешите взглянуть на абонемент, — тихо попросил Женя — Пожалуйста, пожалуйста... Женя взглянул на бумагу и закоченел. Всё было на месте. Во-первых, собственноручная Женина залихватская подпись! Косая надпись сбоку рукою экс-директора Колоскова с указанием выдать команде ВЦРФ пять чемпионств в счет принятых этим клубом в прошлую жизнь обид, несправедливостей и унижений. Более того: тут же расписка, что эти чемпионства уже получены! «Что же это такое?!» — подумал несчастный Женя, и голова у него закружилась. Начинаются зловещие провалы в памяти?! Но, само собою, после того, как абонемент был предъявлен, дальнейшие выражения удивления были бы просто неприличны. Женя попросил у гостя разрешения на минуту отлучиться и, как был в носках, побежал в переговорную к телефону. По дороге он крикнул в направлении тренерской: — Валера! Но опять никто кроме «сам пидорас» не отозвался. Тут он взглянул на дверь в тренерскую, и тут, как говорится, остолбенел. На ручке двери он разглядел огромнейшую записку «Уехал на совещание элитных европейский тренеров». «Здравствуйте! — рявкнул кто-то в голове у Жени. — Этого еще недоставало!» И тут закопошились в мозгу у Жени какие-то неприятнейшие мыслишки о книге, которую, как назло, недавно он напечатал про Валеру в серии «ЖЗЛ». И книга, между нами говоря, дурацкая! И никчемная, и деньги-то немаленькие... Но размышлять долго не приходилось, и Женя набрал номер на дачу экс-директора РФС Колоскова. Положение Жени было щекотливое: во-первых, иностранец мог обидеться на то, что Женя проверяет его после того, как был показан абонемент, да и с директором, хоть он и «экс-», говорить было чрезвычайно трудно. В самом деле, ведь не спросишь его так: «Скажите, заключал ли я с Вами контракт на пять чемпионств?» Так спрашивать не годится! — Да (ить, бля)! — послышался в трубке резкий, неприятный голос Колоскова. — Здравствуйте, Вячеслав Иванович, — тихо заговорил Женя, — это Лиходеев. Вот какое дело... гм... гм... у меня сидит этот... э... профессор Воланд... Так вот... я хотел спросить, как насчет торжественного вечера в КДС?.. — Ах, празднование очередного чемпионства? — отозвался в трубке Колосков, — афиши сейчас будут. — Ага, — слабым голосом сказал Женя, — ну, пока... — А вы скоро придете? — спросил Колосков. — Через полчаса, — ответил Женя и, повесив трубку, сжал горячую голову руками. Ах, какая выходила скверная штука! Что же это с памятью, граждане? А? Однако дольше задерживаться в зале заседаний было неудобно, и Женя тут же составил план: всеми мерами скрыть свою невероятную забывчивость, а сейчас первым долгом хитро выспросить у иностранца, как, собственно, он намерен заканчивать текущий чемпионат? В полном смятении он рысцой побежал в кабинет и застыл на пороге. Волосы его шевельнулись, и на лбу появилась россыпь мелкого пота. Гость пребывал в кабинете уже не один, а в компании целой футбольной команды в отвратительной красно-белой форме. Это еще полбеды, но оказались в кабинете вещи и похуже: на точной деревянной копии Кубка УЕФА в развязной позе развалился некто еще, а именно — жутких размеров черный кот, до боли смахивающий на молодого, подающего известные надежды полузащитника Ребко, со стопкой водки в одной лапе и вилкой, на которую он успел поддеть маринованный гриб, в другой. Свет, и так слабый в кабинете, и вовсе начал меркнуть в глазах Жени. «Вот как, оказывается, "заканчивают выступления"!» — подумал он и ухватился за притолоку. — Я вижу, Вы немного удивлены, дражайший Евгений Богданович, — осведомился Воланд у лязгающего зубами Жени, — а между тем удивляться тут абсолютно нечему. Это моя команда. И не просто команда, а настоящий лидер, флагман, и так далее. Чемпион, если хотите. Настоящий, а не купленный. Тут молодая звезда выпила водки, и Женина рука поползла по притолоке вниз. — И команда эта требует места. Своего законного, между прочим. Так что кое-кто из двух лидеров здесь лишний в этом Первенстве. И мне кажется, что эти лишние — именно ВЫ!!! — Они, они! — козлиным голосом запел клетчатый, — вообще, они в последнее время, хоть и кони, но жутко свинячат. Договорняки гоняют, дисквалификации сокращают, используя служебное положение, ни черта не показывают, да и показать-то без своих судей ничего не могут, потому что ничего не смыслят в той игре, в которую играют. Болельщикам втирают очки! — В Сборную своих бразилов по блату проталкивает! — наябедничал и кот, жуя гриб И тут случилось и последнее явление в квартире, когда Женя, совсем уже сползший на пол, ослабевшей рукой царапал притолоку. Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию. И при этом еще огненно-рыжий. — Я, — вступил в разговор этот новый, — вообще не понимаю, как он попал в футбольные директора, — рыжий гнусавил все больше и больше, — он такой же футбольный специалист, как Кавенаги — нападающий! — Кавенаги не похож на нападающего, Азазелло, — заметил кот — Я это и говорю, — прогнусил рыжий и, повернувшись к Воланду, добавил почтительно: — Разрешите, мессир, его выкинуть ко всем чертям из Футбола? — Брысь!! — вдруг рявкнул кот, вздыбив шерсть. И тогда кабинет завертелся вокруг Жени, и он ударился о притолоку головой и, теряя сознание, подумал: «Я умираю...» Но он не умер. Открыв слегка глаза, он увидел себя сидящим на чем-то деревянном. Вокруг него что-то шумело. Когда он открыл, как следует, глаза, он увидел, что шумит стадион, и что даже больше того, — какая-то игра проходит у него прямо перед глазами, и что, короче говоря, он сидит на каком-то обыкновенном секторе, на деревянной лавке, и что перед ним изумрудный газон, а позади — какой-то красивый город Не зная, как поступают в таких случаях, Женя поднялся на трясущиеся ноги и пошел по сектору к выходу. На краю сектора сидел какой-то человек, курил, лупил семачки и плевал шелуху себе под ноги. На Женю он поглядел дикими глазами и перестал плевать. Тогда Женя отколол такую штуку: стал на колени перед неизвестным болельщиком и произнес: — Умоляю, скажите, какой это город? — Однако! — сказал бездушный болельщик. — Я не пьян, — хрипло ответил Женя, — я болен, со мной что-то случилось, я болен... Где я? Какой это город?.. — Ну, Харьков... Женя тихо вздохнул, повалился на бок и головою стукнулся о нагретое дерево лавки Глава 4. «Неудачливые визитёры-1» (от Любителя Блондинок) ..С маленьким же человечком, пока тренер сидел в каморке внизу, приключилась неприятнейшая история. Человечек был судьей в российском корпусе и назывался Андрей Фокич Кулулаев. Пока шли игры на кубок, Андрей Фокич держался в сторонке от всего происходящего, и замечено было только одно, что он стал еще грустнее, чем был всегда вообще, и, кроме того, что он справлялся у коллеги Тюмина о том, где остановился новый глава КФС. Итак, расставшись на площадке с тренером, арбитр добрался до пятого этажа и позвонил в офис КДК. Ему открыли немедленно, но арбитр вздрогнул, попятился и вошел не сразу. Это было понятно. Открыл дверь судья, на котором ничего не было, кроме свистка на кокетливом кружевном шнурке и красной карточке на голове. На плечах, впрочем, была золотая мантия. Репутацией, особенно в Европе, судья отличался безукоризненной, и единственным дефектом его блестящего послужного списка можно было считать последний матч на Чемпионате Мира. — Ну что ж, входите, раз звонили! — сказал судья ФИФА, уставив на Арбитра зеленые распутные глаза. Кулулаев охнул, заморгал глазами и шагнул в переднюю, снимая шляпу. В это время как раз в передней зазвенел телефон. Бесстыжий сын известного тренера, поставив одну ногу на стул, снял трубку с рычажка и сказал в нее: — Алло! Арбитр не знал, куда девать глаза, переминался с ноги на ногу и думал: «Ай да судьи у питерского! Тьфу ты, пакость какая!» И чтобы спастись от пакости, стал коситься по сторонам. — Да, — говорил Международный Судья в телефон, — как? Тренер Газзаев? Слушаю. Да! Господин Левников сегодня дома. Да, будет рад вас видеть. Да, гости... Нальчик? Или безнальчик? Что? К двенадцати ночи. Закончив разговор, Международный судья положил трубку и обратился к Арбитру: — Вам что угодно? — Мне необходимо видеть гражданина Председателя. — Как? Так-таки его самого? — Его, — ответил Арбитр печально. — Спрошу, — сказал, видимо колеблясь, Валентин и, приоткрыв дверь в кабинет главы, доложил: — Рыцарь, тут явился маленький судья, который говорит, что ему нужен Мессир. — А пусть войдет, — раздался из кабинета разбитый голос пресс-атташе. — Пройдите в гостиную, — сказал Международный так просто, как будто решил ограничиться устным внушением вместо предупреждения, приоткрыл дверь в гостиную, а сам покинул переднюю. Войдя туда, куда его пригласили, арбитр даже про дело свое позабыл, до того его поразило убранство комнаты. Сквозь цветные стекла больших окон (фантазия бесследно пропавшей честной игры) лился необыкновенный, похожий на стадионный, свет. В старинном громадном телевизоре, несмотря на жаркий весенний день, обсуждали переход на систему «осень-зима». А жарко между тем нисколько не было в комнате, и даже наоборот, входящего охватывала какая-то погребняковая сырость. Перед телевизором на тигровой шкуре сидел, благодушно жмурясь на огонь, черный легионер. Был стол, при взгляде на который богобоязненный арбитр вздрогнул: стол был покрыт схемами игры. На парчовой скатерти стояло множество фигурок — пузатых, предпенсионных и копеечных. Между фигурками поблескивал мяч, и сразу было видно, что это мяч из чистого золота. У камина маленький, рыжий, с ножом за поясом, на длинной стальной шпаге жарил свежие новости, и сок капал в интернет, и оттуда уходили в газеты. Пахло не только жареным, но еще какими-то крепчайшими духами и ладаном, от чего у арбитра, уже знавшего из газет о гибели чемпионата России и о новом чемпионе, мелькнула мысль о том, что уж не отмечали ли тут, чего доброго, нового чемпиона за двадцать туров до окончания первенства. Каковую мысль, впрочем, он тут же отогнал от себя, как заведомо нелепую. Ошеломленный арбитр неожиданно услышал тяжелый бас: — Ну-с, чем я вам могу быть полезен? Тут Андрей Фокич и обнаружил в тени того, кто был ему нужен. Председатель раскинулся на каком-то необъятном диване, низком, с разбросанными на нем подушками. Как показалось арбитру, на Председателе было только сине-бело-голубое бельё и красно-синие туфли. — Я, — горько заговорил арбитр, — являюсь арбитром театра чемпионата России по футболу... Председатель вытянул вперед руку, на пальцах которой сверкали камни, как бы заграждая уста арбитру, и заговорил с большим жаром: — Нет, нет, нет! Ни слова больше! Ни в каком случае и никогда! Ничего подобного в нашем футболе больше не повторится, это, как я и обещал, их последнее чемпионство! Я, почтеннейший, смотрел прошлые чемпионаты и до сих пор не могу забыть ни девять титулов, ни якобы успехи на евроарене. Драгоценный мой! Игра не может быть честной, это вас кто-то обманул. Ей полагается быть грязной. Да, а кубок? Ведь это же помои! Я своими глазами видел, как какой-то честный судья пытался судить согласно правилам, а кубок согласно логике должен обязательно принадлежать той же команде, что и звание чемпиона. Да, отменили два чистых гола, но справедливости ради надо признать, что победители выглядели сильнее. Нет, милейший, так невозможно! — Я извиняюсь, — заговорил ошеломленный этим внезапным нападением Андрей Фокич, — я не по этому делу, и кубок здесь ни при чем. — То есть как это ни при чем, если он испорчен! — Лайнсмена прислали принципиального, — сообщил арбитр. — Голубчик, это вздор! — Чего вздор? — Принципиальность — вот что вздор! Принципиальность бывает только одна -первая, она же и последняя. А если принципиальность мешает нужному результату, то это означает, что такого лайнсмена не нужно ставить на такие игры! — Я извиняюсь, — начал было опять арбитр, не зная, как отделаться от придирающегося к нему Председателя. — Извинить не могу, — твердо сказал тот. — Я не по этому делу пришел, — совсем расстраиваясь, проговорил арбитр. — Не по этому? — удивился Председатель. — А какое же еще дело могло привести Вас ко мне? Если память не изменяет мне, из лиц, близких Вам по профессии, я знался только с одним инспектором матча, но и то давно, когда Вы еще судили на первенство колхозов. Впрочем, я рад. Азазелло! Табурет господину Арбитру! Тот, что жарил новости, повернулся, причем ужаснул арбитра своими клыками, и ловко подал ему один из темных дубовых низеньких табуретов. Других сидений в комнате не было. Андрей Фокич вымолвил — «Покорнейше благодарю», — и опустился на скамеечку. Задняя ее ножка тотчас с треском подломилась, и арбитр, охнув, больно ударился задом об пол. Падая, он поддел ногой другую скамеечку, стоявшую перед ним, и с нее опрокинул себе на брюки полную чашу красного вина. Председатель воскликнул: — Ай! Не ушиблись ли Вы? Азазелло помог арбитру подняться, подал другое сиденье. Полным горя голосом арбитр отказался от предложения хозяина снять штаны и просушить их перед огнем и, чувствуя себя невыносимо неудобно в мокром белье и платье, сел на другую скамеечку с опаской. — Я люблю сидеть низко, — проговорил Председатель, — с низкого не так опасно падать. Да, итак, мы остановились на лайнсмене? Голубчик мой! Результат, Результат и ещё раз Результат — вот что должно быть девизом всякого арбитра. Да вот, не угодно ли посмотреть... Тут в багровом свете от телевизора блеснула перед Андреем Фокичем свежая нарезка, и Азазелло выложил на экран матч ВЦРФ-Луч, сделал раскадровку и положил перед арбитром свод правил — Покорнейше... я... — Нет, нет, смотрите! Арбитр из вежливости посмотрел на экран и сразу понял, что смотрит что-то действительно очень свежее и, главное, необыкновенно вкусное. Но, глядя как коллега Тюмин старательно не замечает нарушений со стороны молодого вратаря сборной, арбитр едва не подавился и не упал вторично. Из соседней комнаты вылетели свежие мнения болельщиков. Сев на гостевых, они усиленно предавали анафеме ошибавшегося судью. «Господи боже мой! — подумал нервный, как все арбитры, Андрей Фокич, — вот это мнения!» — Свежую прессу? Какие желаете про Вас статьи??? — Покорнейше... я сужу, но не читаю... — Напрасно! Так не прикажете ли должность в ЭСК? Или Вы предпочитаете другие какие-нибудь игры? Скажем, представление на звание арбитра УЕФА? — Не знаю правил, — уже утомленный, отозвался арбитр. — Совсем худо, — заключил хозяин, — что-то, воля ваша, недоброе таится в судьях, избегающих вина, игр, общества элитных тренеров и застольных бесед перед матчем. Такие судьи или тяжко больны синдромом теста Купера, или всерьёз верят в то, что в футболе главное футболисты и тактика. Правда, возможны исключения. Среди лиц в черном, выходивших на наши поля, попадались иногда удивительные подлецы! Итак, я слушаю ваше дело. — Вчера вы изволили фокусы делать... — Я? — воскликнул в изумлении Председатель, — помилосердствуйте. Мне это даже как-то не к лицу! — Виноват, — сказал опешивший Андрей Фокич, — Вы давали обещания навести порядок в российском футболе — Ах, ну да, ну да! Дорогой мой! Я открою вам тайну: я вовсе не функционер, а просто мне, как питерцу, хотелось «сделать» москвичей в массе, а удобнее всего это было сделать на стадионе. Ну, вот моя свита, — он кивнул в сторону кота, — и устроила эту должность, я же лишь сидел и смотрел. Но не меняйтесь в лице, а скажите, что же в связи с этим переменами привело Вас ко мне? — Изволите ли видеть, в числе прочего мне бумажки слетели с потолка, — арбитр понизил голос и конфузливо оглянулся, — нукак (с) с потолка... вот заходит ко мне в судейскую молодой человек, дает червонец. Потом другой. — Тоже молодой человек? — Нет, пожилой. Третий, четвертый. Я все даю результат. А сегодня стал проверять кассу, глядь, а вместо денег — статья в газете и повестка в ОБЭП. — Ай-яй-яй! — воскликнул Председатель, — да неужели ж они думали, что это взятки? Я не допускаю мысли, чтобы они это сделали сознательно. Арбитр как-то криво и тоскливо оглянулся, но ничего не сказал. — Неужели настоящие болельщики? — тревожно спросил у гостя Председатель, — неужели среди москвичей есть болельщики-спартаковцы? В ответ арбитр так горько улыбнулся, что отпали все сомнения: да, среди москвичей есть болельщики, разбирающиеся в футболе. — Это низко! — возмутился Председатель, — Вы человек бедный... ведь Вы — человек бедный? Арбитр втянул голову в плечи, так что стало видно, что он человек бедный. — У Вас сколько имеется сбережений? Вопрос был задан участливым тоном, но все-таки такой вопрос нельзя не признать неделикатным. Арбитр замялся. — Двести сорок девять тысяч евро в пяти сберкассах, — отозвался из соседней комнаты треснувший голос, — и дома под полом двести золотых десяток. Арбитр как будто прикипел к своему табурету. — Ну, конечно, это не сумма, — снисходительно сказал Председатель своему гостю, — хотя, впрочем, и она, собственно, Вам не нужна. Вы когда заканчиваете судить? Тут уж арбитр возмутился. — Это никому не известно и никого не касается, — ответил он — Ну да, неизвестно, — послышался все тот же дрянной голос из кабинета, — подумаешь, бином Ньютона! Судить он закончит после матча Томск-Спартак Арбитр стал желт лицом. — Один матч, — задумчиво считал Председатель, — двести сорок девять тысяч... Это выходит круглым счетом по две тысячи семьсот шестьдесят шесть евро за минуту? Маловато, но при скромной жизни до пенсии хватит. Да еще десятки. — Десятки реализовать не удастся, — ввязался все тот же голос, леденя сердце арбитра, — после матча «работой» Андреем Фокичом немедленно заинтересуется ОБЭП, и его отстранят от судейства. — Да я и не советовал бы вам обращаться в ЭСК, — продолжал председатель, — какой смысл чтобы ваше имя муссировалось в прессе. Не лучше ли устроить пир на эти двести сорок девять тысяч и, приняв порцию ядовитой критики, переселиться обратно в родной приволжский город под звуки струн, окруженным хмельными красавицами и лихими друзьями и помощниками по жизни? Арбитр сидел неподвижно и очень постарел. Темные кольца окружили его глаза, щеки обвисли, и нижняя челюсть отвалилась. — Впрочем, мы размечтались, — воскликнул Председатель, — к делу. Арбитр, волнуясь, взял лежащую на столе пачку, развернул ее и остолбенел. В обрывке газеты лежали доллары. — Дорогой мой, вы действительно нездоровы, — сказал Председатель, пожимая плечами. Арбитр, дико улыбаясь, поднялся с табурета. — А, — заикаясь, проговорил он, — а если они опять того... на добавленной минуте забивать будут? — Гм... — задумался Председатель, — ну, тогда приходите к нам опять. Милости просим! Рад нашему знакомству. Тут же выскочил из кабинета пресс-атташе, вцепился в руку арбитру, стал ее трясти и упрашивать арбитра всем, всем передать поклоны. Плохо что-либо соображая, арбитр тронулся в переднюю. — Иванов, проводи! — кричал пресс-атташе. Опять-таки этот рыжий в передней! Арбитр протиснулся в дверь, пискнул «до свиданья» и пошел, как пьяный. Пройдя немного вниз, он остановился, сел на ступеньки, вынул пакет, проверил — доллары были на месте. Арбитр медленно поднялся, поднял руку, чтобы проверить как будет показываться красная карточка Павлюченко, и убедился, что карточки в кармане нету. Ужасно ему не хотелось возвращаться, но непоказанной карточки было жалко. Немного поколебавшись, он все-таки вернулся и позвонил. — Что Вам еще? — спросил его проклятый Иванов. — Я забыл карточку на какой минуте, — шепнул арбитр, тыча себя в карман. Иванов повернулся, арбитр мысленно плюнул и закрыл глаза. Когда он их открыл, Иванов подавал ему карточку и удостоверение республиканской категории. — Не мое, — шепнул арбитр, отпихивая категорию и быстро пряча карточку. — Разве Вы без категории на матч вышли? — удивился Иванов. Арбитр что-то буркнул и быстро пошел вниз, рысью побежал к воротам и навсегда покинул чертов дом на Лужнецкой набережной. Превосходно известно, что с ним было дальше. Вырвавшись из Томска, Андрей Фокич Кулулаев диковато оглянулся, как будто что-то ища. Через минуту он был на другой стороне улицы в киоске. Лишь только он произнес слова: «Скажите, пожалуйста...» — как женщина за прилавком воскликнула: — Гражданин! Про вас газеты пишут!.. Минут через пять он был перевязан марлей, узнал, что лучшими специалистами по возвращению арбитров считаются профессора Гинер и Газзаев, спросил, кто ближе, загорелся от радости, когда узнал, что доктор Гинер живет буквально через двор в маленьком беленьком особнячке, и минуты через две был в этом особнячке. Помещеньице было старинное, но очень, очень уютное. Запомнилось арбитру, что первым попался ему на глаза старенький видеооператор, ныне подрабатывавший судьёй на линии, который тут же сказал, что можно записаться только на девятнадцатое, не раньше. Арбитр сразу смекнул, в чем спасение. Заглянув угасающим глазом за арку, где в какой-то явной передней дожидались три человека, он шепнул: — Нужный арбитр... Секретарь недоуменно поглядела на статьи в газетах, поколебалась, сказала: — Ну что же... — и пропустила Андрея Фокича за арку. В то же мгновенье противоположная дверь открылась, в ней блеснула дорогая сигара, и секретарь сказала: — Граждане, этот посетитель пойдет вне очереди. И не успел арбитр оглянуться, как он оказался в кабинете профессора Гинера. Ничего страшного, торжественного и футбольного не было в этой продолговатой комнате. — Что с вами? — спросил приятным голосом профессор Гинер и несколько тревожно поглядел на статьи. — Сейчас из достоверных рук узнал, — ответил арбитр, одичало поглядывая на какую-то фотографическую группу за стеклом, — дисквалифицируют пожизненно. Умоляю остановить. Профессор Гинер как сидел, так и откинулся на кожаную готическую спинку кресла. — Простите, не понимаю Вас... вы что, были на ЭСК? Почему про Вас пишут? — Какое там ЭСК... Видели бы вы эту прессу!.. — Он вдруг застучал зубами. — А на прессу не обращайте внимания, не имеет отношения, — ответил Андрей Фокич, — на прессу плюньте, она здесь ни при чем. Дисквалификация прошу остановить — Да позвольте, кто Вам сказал? — Верьте Ему, — пламенно попросил арбитр, — уж Он знает. — Ничего не понимаю, — пожимая плечами и отъезжая с креслом от стола, говорил профессор. — Как же он может знать, когда вас дисквалифицируют. Тем более, что он не президент Премьер-Лиги! — После матча, — ответил арбитр. Тут профессор посмотрел на своего клиента, на его голову, на сырые после разговоров в подтрибунном помещении брюки и подумал: «Вот еще не хватало! Сумасшедший!» Спросил: — Вы на ставках играете? — Никогда не прикасался, — ответил арбитр. Через минуту он был раздет, лежал на холодной клеенчатой кушетке, и профессор мял его живот. Тут, надо сказать, Андрей Фокич значительно повеселел. Профессор категорически утверждал, что сейчас, по крайней мере в данный момент, никаких признаков дисквалификации у него нет. Но что раз так... раз он боится, и какой-то шарлатан его напугал, то нужно сделать все нужные процедуры... Профессор строчил на листках бумаги, объясняя, куда пойти, что отнести. Кроме того, дал записку к членам КДК, объясняя, что с повторами всё будет в порядке — Сколько вам нужно будет матчей, профессор? — нежным и дрожащим голосом спросил арбитр, вытаскивая толстый бумажник. — Сколько хотите, — отрывисто и сухо ответил профессор. Арбитр вынул тридцать рублей и выложил их на сверх стол, а затем неожиданно мягко, как будто бы кошачьей лапкой оперируя, положил столбик протоколов в газетной бумажке. — А это что такое? — спросил Гинер и выпустил сигарное кольцо. — Не брезгуйте, гражданин Гинер, — прошептал арбитр, — умоляю — остановите дисквалификацию. — Уберите сейчас же ваши протоколы, — сказал профессор, гордясь собой, — вы бы лучше за результатами смотрели. Завтра же дайте нужный результат на дубле, разрыв в счёте в два мяча и никаких карточек нашим игрокам. — Даже жёлтой нельзя? — спросил арбитр. — Нельзя, — приказал Гинер. — Эхх!.. — тоскливо воскликнул арбитр, умиленно глядя на профессора, забирая десятки и задом пятясь к двери... Неудачливые визитёры — 2. (с передачи Любителя Блондинок) В то самое время ... из плацкартного мягкого вагона N 9 харьковского поезда, пришедшего в Москву, в числе других вышел пассажир с маленьким фибровым чемоданчиком в руке и большой сигарой в зубах. Пассажир этот был никто иной, как цеховик-барыга Евгений Леннонович Вагнерлавский, впоследствии, как выяснилось, талантливый футбольный управленец, проживающий в Харькове на бывшей Институтской улице. Причиной приезда Евгения Ленноновича в Москву была полученная им позавчера поздним вечером телеграмма следующего содержания: «Мы только что в шестой раз подряд взяли свое последнее золото. Приезжай на похороны Клуба». Евгений Леннонович считался, и заслуженно, одним из умнейших людей в Харькове. Но и самого умного человека подобная телеграмма может поставить в тупик. Раз некий Клуб телеграфирует, что они уже шесть раз брали «последнее» золото, то ясно, что и это может оказаться вовсе не последним. Но причем же тогда похороны Клуба? Или Клуб очень плох и, хотя и по-прежнему лучше всех, но предвидит, что вечных чемпионов все-таки не бывает? Это возможно, но в высшей степени странна эта точность — откуда они так-таки знают, что именно шестое подряд золото станет последним? Удивительная телеграмма! Однако умные люди на то и умны, чтобы разбираться в запутанных вещах. Всё пгосто. Произошла ошибка, и депешу передали исковерканной. Слово «своё», без сомнения, попало сюда из другой телеграммы, как и слово «купили», которое приняло вид «взяли» и попало в начало телеграммы. С такой поправкой смысл телеграммы становился ясен даже любому армейцу, и, конечно, перспективен. Когда утих привычный взрыв горя, поразивший болельщиков других команд, также претендовавших на «золото» — Евгений Леннонович немедленно стал собираться в Москву. Надлежит открыть одну тайну Евгения Ленноновича. Нет спору, ему было жаль известную Команду, так и погибшую в расцвете пика формы в полуфиналах всех трех еврокубков. Но, конечно, как человек деловой, он понимал, что никакой особенной надобности в присутствии Вечного Флагмана в Чемпионате России нету. И поэтому Евгений Леннонович очень спешил в Москву. В чем же было дело? В одном — в освобождавшемся титуле. Звание Чемпиона России? Это серьезно. Неизвестно почему, но Харьков не нравился Евгению Ленноновичу, и мысль о возглавливании какого-нибудь Признанного Лидера настолько точила его в последнее время, что он стал даже худо спать. Его не радовали весенние разливы Днепра, или что там протекает в Харькове, когда, затопляя острова на низком берегу, вода сливалась с горизонтом. Его не радовал тот потрясающий по красоте вид, что открывался с ВИП-трибуны местного стадиона. Его не веселили солнечные пятна, играющие весною в лужах начинающего зеленеть футбольного поля. Ничего этого он не хотел, он хотел одного — переехать в Москву и возглавить Профессиональный Футбольный Клуб. Объявления в спортивных газетах об обмене позиций в лидере украинского футбола на меньшие хотя бы в середняках российского — не давали никакого результата. Желающих не находилось, а если они и находились, то их предложения были недобросовестны. Телеграмма потрясла Евгения Ленноновича. Это был момент, который упустить было бы грешно. Деловые люди знают, что такие моменты не повторяются. Словом, невзирая ни на какие трудности, нужно было суметь унаследовать звание Признанного Лидера Российского Футбола. Да, это было сложно, очень сложно, но сложности эти нужно было во что бы то ни стало преодолеть. Опытный Евгений Леннонович знал, что для этого первым и непременным шагом должен быть следующий шаг: нужно во что бы то ни стало, любыми средствами, хотя бы временно, выиграть пару-тройку чемпионатов. В пятницу днем Евгений Леннонович вошел в дверь комнаты, в которой помещалось футболоуправление всем российским ногомячным хозяйством. В узенькой комнате, где на стене висел старый плакат, изображавший в нескольких картинках способы оживления утонувших в мутных водах Первой лиги, за деревянным столом в полном одиночестве сидел средних лет небритый человек с встревоженными глазами. — Могу ли я видеть председателя Правления? — вежливо осведомился барыга-цеховик, снимая шляпу и ставя свой чемоданчик на порожний стул. Этот, казалось бы, простенький вопрос почему-то расстроил сидящего, так что он даже изменился в лице. Кося в тревоге глазами, он пробормотал невнятно, что председателя нету. — Он на Форуме в УЕФА? — спросил Вагнерлавский, — у меня срочнейшее дело. Сидящий ответил опять-таки очень несвязно. Но все-таки можно было догадаться, что председателя на Форуме УЕФА также нету. — А когда он будет? Сидящий ничего не ответил на это и с какою-то тоской поглядел в окно. «Ага!» — сказал сам себе умный Вагнерлавский и осведомился о секретаре. Странный человек за столом даже побагровел от напряжения и сказал невнятно опять-таки, что секретаря тоже нету... когда он придет, неизвестно что будет, и... что секретарь болен... «Ага!..» — сказал себе Вагнерлавский, — но кто-нибудь же есть в правлении? — Я, — слабым голосом отозвался человек. — Видите ли, — внушительно заговорил Вагнерлавский, — я являюсь Президентом Профессионального Клуба, единственного наследника нашего покойного Флагмана, погибшего, как известно, в полуфиналах еврокубков, и я обязан, согласно Уставу, принять наследство, заключающееся в звании Признанного Лидера Отеч... — Не в курсе я, товарищ, — тоскливо перебил человек. — Но, позвольте, — звучным голосом сказал Вагнерлавский, — вы член Правления и обязаны... И тут в комнату вошло два каких-то гражданина на неприметных костюмах, характерно оттопыренных под левым плечом. При виде вошедших сидящий за столом побледнел. — Член судейской коллегии Петтажко? — спросил у сидящего один вошедший. — Я, — чуть слышно ответил тот. Вошедший протянул сидящему что-то вроде бумажки с промелькнувшей надписью «Ордер...», и тот, совершенно расстроенный, поднялся со стула, и через несколько секунд Вагнерлавский остался один в пустой комнате футболоуправления. «Эх, какое осложнение! И нужно ж было, чтоб их всех сразу...» — с досадой думал Вагнерлавский, пересекая асфальтовый двор и спеша в офис безвременно скончавшегося Лидера. Лишь только цеховик-барыга позвонил, дверь открыли, и Евгений Леннонович вошел в полутемную переднюю. Удивило его несколько то обстоятельство, что непонятно было, кто ему открыл: в передней никого не было, кроме Петра Николаевича, сидящего на стуле. Евгений Леннонович покашлял, потопал ногами, и когда дверь кабинета открылась, в переднюю вышел журналист Рабиновьев. Евгений Леннонович поклонился ему вежливо, но с достоинством, и сказал: — Моя фамилия Вагнерлавский. Я являюсь Президентом профессионального... Не успел он договорить, как Рабиновьев выхватил из кармана зачитанный до дыр экземпляр собственной книги, уткнулся в него носом и заплакал. — ... футбольного клуба... — Как же, как же, — перебил Рабиновьев, отнимая платок от лица. — Я как только глянул на вас, догадался, что это Вы! — тут он затрясся от слез и начал вскрикивать: — Горе-то, а? Ведь это что ж такое с Командой делается? А? — Собственным величием задавило? — шепотом спросил Вагнерлавский. — Начисто, — крикнул Рабиновьев, и слезы побежали у него из глаз потоками, — начисто! Я был свидетелем. Верите — раз! Голова — прочь! Чутье на игроков — хрусть, пополам! Мясо резать — хрусть, пополам! Вот до чего это совмещение постов доводит! — и, будучи, видимо, не в силах сдержать себя, Рабиновьев клюнул носом в стену рядом с зеркалом и стал содрогаться в рыданиях. Президент ПФК был искренне поражен поведением неизвестного ему журналиста. «Вот, говорят, не бывает в наш век настоящих, преданных своему клубу болельщиков!» — подумал он, чувствуя, что у него самого начинают чесаться глаза. Однако в то же время неприятное облачко набежало на его душу, и тут же мелькнула змейкой мысль о том, что не прописался ли этот сердечный человек уже в его собственном клубе, ибо и такие примеры в жизни пишущей братии бывали. — Простите, вы были другом Олега Ивановича? — спросил он, утирая рукавом левый сухой глаз, а правым изучая потрясаемого печалью Рабиновьева. Но тот до того разрыдался, что ничего нельзя было понять, кроме повторяющихся слов «хрусть и пополам!». Нарыдавшись вдоволь, Рабиновьев отлепился наконец от стенки и вымолвил: — Нет, не могу больше! Пойду приму триста капель эфирной валерьянки! — и, повернув к Вагнерлавскому совершенно заплаканное лицо, добавил: — Вот оно, совмещение постов-то. — Я извиняюсь, Вы дали тогда огромный материал в прессе про «футбол юрского периода»? — спросил Евгений Леннонович, мучительно думая о том, кто бы мог быть этот удивительный плакса. — Он! — ответил Рабиновьев и указал пальцем на Петра Николаевича. Вагнерлавский вытаращил глаза, полагая, что ослышался. — Нет, не в силах, нет мочи, — шмыгая носом, продолжал Рабиновьев, — как вспомню: в Ливерпуле перед игрой, а он водкой, да по ноге... одной пепси-колы на «разбавить» пудов десять... Хрусть! Пойду лягу в постель, забудусь сном, — и тут он исчез из передней. Пётр Николаевич же шевельнулся, спрыгнул со стула, стал на задние лапы, подбоченился, раскрыл пасть и сказал: — Ну, я дал материал! Дальше что? У Евгения Ленноновича сразу закружилась голова, руки и ноги отнялись, он уронил чемодан и сел на стул напротив. — Я, кажется, не вьетнамским языком спрашиваю, — сурово сказал Пётр Николаевич, — дальше что? Но Вагнерлавский не дал никакого ответа. — Документы на Чемпионство! — и протянул пухлую лапу. Ничего не соображая и ничего не видя, кроме двух неугасимых искр, горящих в глазах Петра Николаевича, Вагнерлаский выхватил из кармана пачку платежек, как кинжал. Пётр Николаевич снял с подзеркального стола очки в толстой черной оправе, надел их на лицо, от чего сделался еще внушительнее, и вынул из прыгающей руки Вагнерлавского документы. «Вот интересно: упаду я в обморок или нет?» — подумал Вагнерлавский. Издалека доносились всхлипывания Рабиновьева, вся передняя наполнилась запахом эфира, валерьянки и еще какой-то безалкогольной мерзости. — Каким отделением УЕФА выдан документ? — спросил Пётр Николаевич, всматриваясь в страницу. Ответа не последовало. — Харьковским, — сам себе сказал Пётр, водя рукой по документам, которые он держал кверху ногами, — ну да, конечно! Мне это отделение известно! Там кому попало на бумаге раздают чемпионства! А я б, например, не выдал такому, как вы! Глянул бы только раз в лицо и моментально отказал бы! — Петр Николаевич до того рассердился, что швырнул документы на пол. — Ваше присутствие в Российском Футболе отменяется, — продолжил он официальным голосом. — Потрудитесь уехать к месту жительства. — И рявкнул в дверь: — Азазелло! На его зов в переднюю выбежал маленький, прихрамывающий, обтянутый черным трико, с ножом, засунутым за кожаный пояс, рыжий, с желтым клыком, с бельмом на левом глазу. Вагнерлавский почувствовал, что ему не хватает воздуха, поднялся со стула и попятился, держась за сердце. — Азазелло, проводи! — приказал Пётр Николаевич и вышел из передней. — Ленноныч, — тихо прогнусил вошедший, — надеюсь, уже все понятно? Вагнерлавский кивнул головой. — Возвращайся немедленно в Харьков, — продолжал Азазелло, — сиди там тише воды, ниже травы и ни о каких Лидирующих Позициях в Российском Футболе не мечтай, ясно? Этот маленький, доводящий до смертного страха Вагнерлавского своим клыком, ножом и кривым глазом, доходил барыге-цеховику только до плеча, но действовал энергично, складно и организованно. Прежде всего он поднял платежки и подал их Евгению Ленноновичу, и тот принял пачечку мертвой рукой. Затем именуемый Азазелло одной рукой поднял чемодан, другой распахнул дверь и, взяв под руку Президента ПФК, вывел его на площадку лестницы. Вагнерлавский прислонился к стене. Без всякого ключа Азазелло открыл чемодан, вынул из него громадную европосуду без одной ручки, завернутую в промаслившуюся от соплей по поводу грандиозного армейского триумфа газету, и положил ее на площадке. Затем вытащил стандартный набор будущего подследственного — две пары белья, бритвенный ремень, какую-то книжку и футляр — и все это спихнул ногой в пролет лестницы, кроме европосуды. Туда же полетел и опустевший чемодан. Слышно было, как он грохнулся внизу и, судя по звуку, от него отлетела крышка. Затем рыжий разбойник ухватил за ручку евротрофей и всем этим евротрофеем плашмя, крепко и страшно так ударил по шее Вагнерлавского, что основание престижнейшего европейского приза отскочило, а ручка осталась в руке Азазелло. Все смешалось в доме Облонских, как справедливо выразился знаменитый писатель Лев Толстой. Именно так и сказал бы он в данном случае. Да! Все смешалось в глазах у Вагнерлавского. Длинная искра пронеслась у него перед глазами, затем сменилась какой-то траурной змеей, погасившей на мгновенье майский день, — и Вагнерлавский полетел прочь из футбола, держа в руке «документы на чемпионство». Долетев до поворота, он выбил на лестничной площадке ногою стекло в окне и полетел дальше. Мимо него проскакал, цокая, безрукий кубок и свалился в пролет. Оставшийся наверху Азазелло вмиг поцеловал кубковую ручку и засунул в боковой карманчик трико, заглянул в пролет и страшным голосом закричал: — И не вздумай возвращаться — отрежу руки!!! Пролетев еще один пролет, Вагнерлавский сел на деревянный диванчик на площадке и перевел дух. Через несколько минут троллейбус уносил барыгу-цеховика по направлению к Киевскому вокзалу... Глава очередная (от Любителя Блондинок) В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей походкой блуждающего таранного форварда, ранним утром восьмого числа весеннего месяца апреля в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца на Покровке вошел Второй Куратор ФКСМ от «Лукойла» Понтий Пилат. Более всего на свете Куратор ненавидел запах конского навоза, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать куратора с рассвета. Куратору казалось, что навозный запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и автомобильного кондиционера примешивается проклятая конская струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с куратором в Спартак первая когорта менеджеров новой футбольной формации, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что принесли новую прессу, примешивался все тот же жирный розовый дух. О боги, боги, за что вы наказываете меня? «Да, нет сомнений! Это она, опять она, неизлечимая, ужасная болезнь — второе место, при которой болит полголовы от воплей недовольных болельщиков. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой». На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и Куратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону. Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не удержавшись от болезненной гримасы, куратор искоса, бегло проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил: — Новый обзор прессы? К пресс-атташе посылали? — Да, Куратор, — ответил секретарь. — Что же он? — Он отказался дать заключение по делу и вопрос о расторжении направил на ваше утверждение, — объяснил секретарь. Куратор дернул щекой и сказал тихо: — Приведите обвиняемого. И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое менеджеров ввели и поставили перед креслом куратора человека лет тридцати трех. Этот человек был одет в старенький и разорванный красно-белый хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки замотаны рукавами на манер смирительной рубашки. В одной руке человек держал кубок УЕФА, в другой кубок Лиги чемпионов где он забивал голы. Приведенный с тревожным любопытством глядел на куратора. Тот помолчал, потом тихо спросил: — Так это ты подговаривал народ разрушить великую команду? Куратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Куратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой. Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить: — Добрый человек! Поверь мне... Но куратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его: — Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Спартаке все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, — и так же монотонно прибавил: — Спортивного директора ко мне. Всем показалось, что на балконе потемнело, когда спортивный директор, Станислав, предстал перед куратором. Станислав был на голову выше самого высокого из футболистов команды и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце. Куратор обратился к спортивному директору по-австрийски: — Преступник называет меня «добрый человек». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить. И все, кроме неподвижного директора , проводили взглядом Станислава, который махнул руку опальному, показывая, что тот должен следовать за ним. Станислава вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что голова вратаря был лысая, а нос его некогда был разбит ударом германского кулака. Простучали тяжелые сапоги Стаса по паркету, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане. Куратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет. Выведя арестованного из-под колонн в сад. Куратор вынул из рук у менеджера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, контракт и, несильно размахнувшись, небрежно развернул его. — Куратора-от-Лукойла называть — босс. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или уволить тебя? Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло: — Я понял тебя. Не бей меня. Через минуту он вновь стоял перед куратором. Прозвучал тусклый больной голос: — Имя? — Мое? — торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева. Куратор сказал негромко: — Мое — мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое. — Дмитрий Аленичев, — поспешно ответил арестант. — Прозвище есть? — Алень. — Откуда ты родом? — Из города Великие Луки, — ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Петербург. — На какой позиции играешь постоянно? — У меня нет постоянного места в основе, — застенчиво ответил арестант, — Я не подхожу под игровую концепцию тренера. — Это можно выразить короче, одним словом — травмирован, — сказал куратор и спросил: — партнёры есть? — Нет никого. Я единственный помню как всё было. — Знаешь ли футбольную грамоту? — Да. — Знаешь ли какую либо тактику кроме какбычевоневышло? — Знаю. Стеночки-кружева-забегания. Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым. Куратор заговорил по-футбольному: — Так ты собирался разрушить команду и призывал к этому других футболистов? Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил оживлённее: — Я, доб... — тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, — я, босс, никогда в жизни не собирался разрушать команду и никого не подговаривал на это бессмысленное действие. Удивление выразилось на лице пресс-атташе, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания для релиза. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту. — Множество разных болельщиков и футболистов стекаются в этот город на матчи. Бывают среди них кони, астрологи, алигархи, инет-аналитики — говорил монотонно куратор, — а попадаются пестаболы. Ты, например, пестабол. Записано ясно: подговаривал разрушить команду. Так свидетельствуют журналисты. — Эти добрые люди, — заговорил арестант и, торопливо прибавив: — босс, — продолжал: — ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной. Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта. — Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, — произнес Куратор мягко и монотонно, — за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя выставить из команды. — Нет, нет, босс, — весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный, — ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты, бога ради, свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал. А потом я увидел пергамент в книжных. «Как убивали Спартак» называется. — Кто такой? — брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой. — Игорь Рабинер, — охотно объяснил арестант, — он был хоккейным репортёром, и я с ним встретился впервые на дороге в Лиссабон, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня мясом, — тут арестант усмехнулся, — я лично не вижу ничего дурного в этом прозвище, чтобы обижаться на это слово... Пресс-атташе перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на куратора. — ...однако, послушав меня, он стал смягчаться, — продолжал Дмитрий, — наконец бросил аккредитацию в Америке и сказал, что пойдет освещать матчи чемпионата России по футболу Куратор усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к пресс-атташе: — О, футбольный клуб! Чего только не услышишь в нем. Хоккейный обозреватель, вы слышите, стал писать о футболе! Не зная, как ответить на это, пресс- атташе счел нужным повторить улыбку Босса. — А он сказал, что нихуэл ему отныне ненавистна, — объяснил Дмитрий странные действия Игоря Рабинера и добавил: — И с тех пор он стал преданным болельщиком. Все еще скалясь, куратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями стадиона, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать из команды этого странного футболиста, произнеся только два слова: «Разорвать контракт». Изгнать и менеджеров, уйти из кабинета внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать ветеранов, пожаловаться им на второе место. И мысль об йаде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове куратора. Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном московском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным футбольной мыслью лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать. — Игорь Рабинер? — хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза. — Да, Игорь Рабинер, — донесся до него высокий, мучающий его голос. — А вот что ты все-таки говорил про команду в интервью газете ? Голос отвечавшего, казалось, колол куратора в висок, был невыразимо мучителен, и этот голос говорил: — Я, босс, говорил о том, что Старков тупик для Спартака и нужно создавать другую игровую концепцию. Сказал так, чтобы было понятнее. — Зачем же ты, капитан, смущал народ, рассказывая про игру, о которой ты не имеешь представления? Что такое Игра? И тут куратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше...» И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. «Йаду мне, йаду!» И вновь он услышал голос: — Игра прежде всего в том, что у тебя болит голова, из-за прошлогоднего второго места и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь об отставке. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришло Межсезонье, единственное, по-видимому, время, в котором ты нужен чтобы «тряхнуть мошной». Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет. Пресс-атташе вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова. Куратор поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в кабинет и подползает к стоптанным бутсам Аленя, что тот сторонится от солнца. Тут куратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло. Арестант же тем временем продолжал свою речь, но пресс-атташе ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова. — Ну вот, все и кончилось, — говорил арестованный, благожелательно поглядывая на куратора, — и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, босс, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях Лужников, ну хотя бы на А-6. Игра начнется, — арестант повернулся, прищурился на солнце, — позже, к вечеру. Просмотр её принес бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека. Пресс-атташе смертельно побледнел и уронил свиток на пол. — Беда в том, — продолжал никем не останавливаемый связанный, — что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в «тряску мошной». Твоя жизнь скудна, босс, — и тут говорящий позволил себе улыбнуться. Пресс-атташе думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого куратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал начальника. Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос куратора, по-латыни сказавшего: — Развяжите ему руки. — Сознайся, — тихо по-гречески спросил Пилат, — ты великий тренер? — Нет, куратор, я пока не тренер, — ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки. Круто, исподлобья куратор буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры. — Я не спросил тебя, — сказал Пилат, — ты, может быть, знаешь и спартаковский дух? — Да, знаю, — ответил арестант. Краска выступила на желтоватых щеках куратор, и он спросил: — Как ты узнал, что я хотел позвать ветеранов? — Это очень просто, — ответил арестант по-латыни, — ты водил рукой по воздуху, — арестант повторил жест Пилата, — как будто хотел аплодировать, и губы шептали «Спартак-Чемпион» — Да, — сказал куратор. Помолчали, потом куратор задал вопрос: — Итак, ты тренер? — Нет, нет, — живо ответил арестант, — поверь мне, я не тренер. — Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить... или развалить, или каким-либо иным способом уничтожить команду? — Я никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного? — О да, ты не похож на слабоумного, — тихо ответил куратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, — так поклянись, что этого не было. — Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? — спросил, очень оживившись, развязанный. — Ну, хотя бы карьерой твоею, ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это! — Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил? — спросил арестант, — если это так, ты очень ошибаешься. Куратор вздрогнул и ответил сквозь зубы: — Я могу перерезать этот волосок. — И в этом ты ошибаешься, — светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, — согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил? — Так, так, — улыбнувшись, сказал Пилат, — теперь я не сомневаюсь в том, что болельщики ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Спартак доигрывать за большие деньги, сопровождаемый толпою фанатов, кричавшей тебе приветствия как некоему спасителю? — тут куратор указал на газетный номер. Арестант недоуменно поглядел на куратора. — У меня и контракт-то небольшой, — сказал он. — Пришел я в Спартак точно под одобрения фанатов, но не доигрывать, а играть, как первый победитель двух еврокубков, как преданный команде футболист — Не знаешь ли ты таких, — продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, — некоего Тити, другого — Гестаса 09 и третьего — Вар-равваныча? — Этих преданных болельщиков я не знаю, — ответил арестант. — Правда? — Правда. — А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «преданный болельщик»? Ты всех, что ли, так называешь? — Всех, — ответил арестант, — людей на стадионе... — Впервые слышу об этом, — сказал Пилат, усмехнувшись, — но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, — обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: — В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом? — Нет, я своим умом дошел до этого. — И ты проповедуешь это? — Да. — А вот, например, Генеральный директор, — он добрый? — Да, — ответил арестант, — он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил. — Охотно могу сообщить это, — отозвался Пилат, — ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Нас прижали к воротам в 1/8 кубка кубков на выезде. И если бы Фёдор не прошёл по флангу в знаменитой фланговой атаке и не навесил в штрафную, то не отскочили бы. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев. — Если бы с ним поговорить, — вдруг мечтательно сказал арестант, — я уверен, что он резко изменился бы. И вспомнил бы славное спартаковское прошлое. И напомнил что не функционер он, а спартаковец — Я полагаю, — отозвался Пилат, — что мало радости ты доставил бы владельцу клуба, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его подчинённых. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я. В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль вить там гнездо. В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове куратора сложилась формула. Она была такова: куратор разобрал дело капитана московского Спартака, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Аленичева и невнятной игрой. Капитан просто живёт романцевским прошлым. Вследствие этого расторжение контракта куратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Дмитрия могут быть причиною волнений в среде болельщиков, куратор временно удаляет капитана из основы в дубль с последующим возвращением. Оставалось это продиктовать секретарю. Крылья ласточки фыркнули над самой головой куратора, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Куратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль. — Все о нем? — спросил куратор у пресс-атташе. — Нет, к сожалению, — неожиданно ответил пашко и подал директору другой разворот. — Что еще там? — спросил директор и нахмурился. Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились. Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у куратора что-то случилось со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении владельца...» Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!», потом: «Погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть — и с кем?! — бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску. Куратор напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта. — Слушай, — заговорил куратор, глядя на как-то странно: лицо его было грозно, но глаза тревожны, — ты когда-либо говорил что-нибудь о Владельце клуба? Отвечай! Говорил?.. Или... не... говорил? — куратор протянул слово «не» несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Капитану в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту. — Правду говорить легко и приятно, — заметил арестант. — Мне не нужно знать, — придушенным, злым голосом отозвался Куратор, — приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти от перелома всех ног на полях третьей лиги. Никто не знает, что случилось с куратором, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор. — Итак, — говорил он, — отвечай, знаешь ли ты некоего Александра Старкова, и что именно ты говорил ему, если говорил, о клубе? — Дело было так, — охотно начал рассказывать арестант, — в прошлом сезоне нас познакомили с молодым перспективным тренером, который будет ставить настоящую спартаковскую игру. — Перспективный тренер? — спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах. — Очень добрый и любознательный человек, — подтвердил арестант, — он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно... — Сказал, что синтетика противопоказана — сквозь зубы в тон арестанту проговорил Куратор, и глаза его при этом мерцали. — Да, — немного удивившись осведомленности директора, продолжал Алень, — попросил меня высказать свой взгляд на структурку клуба. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал. — И что же ты сказал? — спросил куратор , — или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? — но в тоне куратора была уже безнадежность. — В числе прочего я говорил, — рассказывал арестант, — Романцев — тот человек, который может поставить игру. Я вообще считаю, что он — лучшая кандидатура тренера для сегодняшнего «Спартака» с его нынешним подбором игроков. Другое дело, что вопрос подбора тренера — не в моей компетенции. — Далее! — Далее ничего не было, — сказал арестант, — тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму. Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова. — На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для болельщиков власти, чем власть Лукойла! — сорванный и больной голос Куратора разросся. Куратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря. — И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней! — тут Пилат вскричал: — Вывести менеджеров из кабинетов! — и, повернувшись к секретарю, добавил: — Оставьте меня с преступником наедине, здесь спартаковское дело. Менеджеры поднял ноутбук и, мерно стуча подкованными туфлями, вышли с балкона в сад, а за управленцами вышел и пресс-атташе. Молчание в кабинете некоторое время нарушала только песня воды в фонтане. Куратор видел, как вздувалась над трубочкой водяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками. Первым заговорил арестант: — Я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я говорил с этим тренером из Латвии. У меня, босс, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль. — Я думаю, — странно усмехнувшись, ответил куратор, — что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем Александра Петровича, и кому придется гораздо хуже, чем Старкову! Итак, Станислав Черчесов, холодный и убежденный вратарь мясо до мозга костей, люди, которые, как я слышал, — куратор указал на изуродованное лицо Иешуа, — тебе скандировали «пиздец позорище» за твою игру, и, наконец, грязный предатель Старков — все они добрые люди и искренне переживают за Спартак? — Да, — ответил арестант. — И настанет царство истины и честного футбола? — Настанет, босс, — убежденно ответил Алень. — Оно никогда не настанет! — вдруг закричал Директор таким страшным голосом, что Алень отшатнулся. Так много лет тому назад в долине Дев кричал Шавло своим полузащитникам слова: «Дай!!! Навешивай, они прижали нас!» Он еще повысил сорванный командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду: — Преступник! Преступник! Преступник! А затем, понизив голос, он спросил: — Дмитрий Аленичев, веришь ли ты в каких-нибудь богов? — Бог один, — ответил Алень, — в него я верю. — Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, — тут голос Куратор сел, — это не поможет. Другого клуба на примете нет? — почему-то тоскливо спросил Пилат, не понимая, что с ним происходит. — Нет, я приехал, чтобы играть в одном-единственном клубе — Ненавистная команда, — вдруг почему-то пробормотал куратор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы обмывая их, — если бы тебя сломали перед твоим подписанием контракта, право, это было бы лучше. — А ты бы меня выпустил в основе, — неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, — я вижу, что меня не хотят дать играть. Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил к Капитану воспаленные, в красных жилках белки глаз и сказал: — Ты полагаешь, несчастный, что генеральный директор выпустит в основе человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись. — Босс... — Молчать! — вскричал Куратор и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. — Ко мне!.. И когда секретарь и менеджеры вернулись на свои места, Куратор объявил, что утверждает расторжение контракта, и пресс-атташе записал сказанное Куратором... Скачать: .fb2 (45.90 Кб), .txt (44,04 Кб) |
 |
 |
«Локомотив» Москва «Спартак» Москва |
|
| 0 | : | 2 |
Чемпионат России: 44-й тур 13 мая 2012 года в 17:30 Москва, Стадион Локомотив  +12°C 06 мая. НТВ+ СПОРТ-ПЛЮС. 18.20, Россия-2. 18.15, LIVE Обсуждение |
| № | Название | И | В | Н | П | МЗ | МП | О |
| 2 | Спартак | 44 | 21 | 12 | 11 | 68 | 48 | 75 |
« |
Надо только побыстрее первые три мяча забить, а дальше будет проще.
Максим Калиниченко, о секрете победы
|
» |
